стойки, в глубине которой притаился чайник, какие-то баночки, и бутылки, скорее всего, содержащие горячительные напитки.
— Чтобы наша беседа не напоминала чаепитие, — предложил художник. — Предлагаю провести ее за одним очень древним занятием. — откуда-то сбоку он вытащил деревянную коробку, две стороны которой имели одинаковую черно-белую раскраску. — Ну, а за игрой, как известно, всегда и чай вкуснее, и разговор интереснее. Я ведь полагаю, молодой человек, вы умеете играть в шахматы. Не разочаровывайте меня отрицательным ответом.
— Не буду хвастаться, но последний раз я проиграл лет так в пятнадцать.
— Мне остается только надеяться, что это не был тот единственный раз, когда вы вообще играли в шахматы. Расставляйте фигуры, юноша, а я приготовлю нам чай. Чего-то покрепче не предлагаю, вы же на автомобиле. А вот себе, бальзамчика пожалуй, добавлю.
Садовая мебель была сделана идеально. Я имею в виду высоту столешницы, конструкцию сидений, расположение ножек, форму и размер подлокотников. При изготовлении было учтено все, потому что играть, полуоткинувшись в кресле, а не склонившись над доской было не много необычно, но неудобства при этом не было совершенно.
Фигуры были крупные, старые, потертые, приятные на ощупь. Когда Бимен заканчивал расставлять их, он поднял глаза от доски на Максимильена. Тот добавлял себе в дымящийся чай какую-то темную жидкость. Чашки переместились на блюдца, которые потом, вместе с горячим грузом перелетели на стол.
— По праву гостя, я выбираю белые! — громогласно провозгласил пчеловод, и взяв пешку, поставил ее на две клетки вперед. Е — два, Е — четыре.
— О, это интересно! — хозяин склонился над доской, уперев руки в стол. Затем выпрямился, шумно потер ладони друг о друга. — Ну, что ж, приступим! — пробормотал он, и неслышно опустился в кресло. После чего сделал ход, и продолжил. — Так, как вы познакомились с Бартеломью, молодой человек?
13. Партия
Бимен не стал рассказывать о своей пасеке, а поведал официальную версию его визита в захолустье со странным названием «Майский»
— Кто-то из знакомых сказал, что грибов в том направлении видимо-невидимо. Себя я великим грибником не считаю, но какой-то азарт в тот момент появился, захотелось на тихую охоту съездить. И отдохнуть за одно, и грибочками к зиме запастись. Я-то конечно больше жареные люблю, с луком, с чесноком, да если их сметаной сверху полить. А вот матушка моя, та соленья разные мастерица делать, — он отхлебнул чая, и передвинул фигуру. — Так вот, Бартеломью в том хуторе живет, ну и предложил мне свои услуги проводника.
— Сколько вы с ним там времени провели? Не успел он тебя своей болезнью заразить?
— Какой болезнью? Выглядел он вполне здоровым. Старым, только.
— Душевной, конечно.
— Ну, то, что он не много того, я заметил.
— Нет, молодой человек, его болезнь другая, она из глубины сердца, разум его разрушает. Скажи мне, он футболил при тебе?
— Что значит «футболил»?
— Кошками в футбол играл?
Бимен вытаращив, глаза смотрел на Максимильена.
— Странно, не похоже на него. Его же не заткнешь… — продолжил художник, после того как передвинул одну из фигур.
— Я видел однажды, как Бартеломью пнул кота, но признаться откровенно, подумал, что это расплата за содеянное. Кот набедокурил, за что и получил заслуженное наказание.
— Я удивлен не меньше твоего, парень. Ничего, что я с тобой на «ты»? — в ответ Бимен махнул рукой. — Он тебе, что, совсем ничего не рассказал?
— Он рассказывал про свою деревню, про лагерь, как вы с ним вожатыми были, про то, как надо чай готовить, и еще много про что, я уже точно и не припомню. Но вы правы, Бартеломью страшно красноречив, особенно первый день. Я даже заснул под одну его историю. Стыдно признаться, но не знаю, чем она закончилась.
— Это не та, когда мы с ним за поварихой подглядывали?
— Так чем тогда все закончилось?
— А, ты, до какого момента помнишь?
— Судя по всему, до самого интересного. Вы смотрели в дверную щель на двоих спящих там.
— Я тебя разочарую, мой юный друг. Эта часть рассказа является плодом твоего воображения. Когда мы прибежали туда, все уже закончилось, даже не начавшись. Эти двое, заблевали все вокруг, и поддерживая друг друга, удалились в основной корпус столовки, где, наверное стали умываться, пить воду и приводить себя в порядок. И как раз, когда они, так сказать, фонтанировали рвотными массами, мы с Бартеломью и видели. А вот звал я его, для того, что бы вдвоем посмотреть за этой влюбленной парочкой. У них только-только все начиналось, и я побив все мировые рекорды, буквально слетал, и притащил нашего очкарика, от того, что одному жить с «таким знанием» невозможно. Но как только он появился, а завхоз, между прочим, в тот момент уже лез к Поле под юбку, ее накрыл вертолетный полк. Она оросила своего кавалера с ног до головы, он пытался закрываться руками, но безуспешно. Такой атаки не выдержал и его желудок, и словно бахчисарайский фонтан, вылился ей на ноги. Потом она хохотала, как припадочная, а он бормотал какие-то ругательства, и вместе с ней, шатаясь на скользком полу, удалились из нашего поля зрения.
— М-да! — только и мог выдавить из себя слушатель. — Моя версия интереснее была.
— Уж не знаю, что ты там себе нафантазировал, но поверю на слово. Лучше, значит лучше. Твой ход! — напомнил гостю про замершую партию повеселевший Максимильен.
— А что за болезнь-то, про которую мне должны были рассказать?
— За этой историей, тебе, мой милый друг, придется еще раз к Барти съездить. Только выспись, как следует, а то приснится еще что-нибудь, не по тексту, а ты наивный будешь думать, что так и было на самом деле.
— Ой, совсем забыл! Мне же велено вам посылку передать. — Бимен поднялся с кресла. — Она в машине. Я быстро. Туда и обратно.
— Там открыто! Дорогу вспомнишь? — прозвучало вдогонку взбирающемуся
